Продолжение рассказа. Начало читайте в газете за 2, 9, 16 23, 30 января, 5, 12, 19, 26 февраля, 5, 12, 19, 26 марта, 3, 10, 17, 24 апреля и 1 мая 2026 года.
Назад шли поздно. Это на холме звёзды поднимают небо, и их можно рукой достать, а внизу, в лощине темно. Катя шла медленно, на ощупь и думала: «Век электричества, а тут такая темнота! Просто невозможно! Где фонари?! Где свет? Пусть не здесь, вдоль просёлочной дороги, но вдали-то должны гореть!». А их не было. Заснули все, что ли? Можно сколько угодно вертеть головой, но так ничего и не увидеть. И себя тоже. Ноги то проваливаются в дорожные ямки, то натыкаются на бугры и камни.
Пыталась рассмотреть бабушку, и не смогла. Только ощутила теплую, крепкую руку, которая держала её и не давала упасть, когда девочка спотыкалась в очередной раз.
Темнота была густой, страшной. Не видно ни кустов, ни деревьев, ни дороги. И чем дольше продолжался путь вниз, тем сильнее колотилось сердце. Казалось, мрак откусывает кусочки Катиного тела и съедает их. Сначала проглотила зрение. И Катя сразу вся обратилась в слух. Еле слышимые шорохи одежды, шарканье шагов, своё прерывистое сопение, дыхание бабули. Привычные, знакомые звуки. Ничего опасного, но Катя не видела себя. Она была, и в то же время её никто не видел. По спине пробежал холодок. Странное ощущение, неприятное.
Потом темнота забрала хорошее настроение и проглотила отвагу. А как жить без отваги?! Трусов Катя страшно не любила. И этот холодок под ложечкой и дрожь в коленках начинали надоедать. Надо что-то делать.
– Бабуль, шёпотом спросила Катя, – а мы правильно идём? Мы не заблудились?
– Что ты! Я же выросла здесь, каждую кочку, каждую ямку помню. Могу с закрытыми глазами идти. - Сказала и засмеялась. Задорно, заразительно, лукаво. Потом остановилась, и Катя почувствовала теплую ладонь на своей голове, плечах. Обняла бабушку, прижалась. От платья пахнуло ванилью, пирогами, домом и уютом.
– Ты боишься темноты? – ахнула, догадавшись, Антонина Васильевна. – Зря. Днём у человека работают одни чувства, а ночью, в темноте, развиваются другие. День – это движение, оживление, это «златотканый блистательный покров», как скажет Фёдор Иванович. Всё на виду, всё ясно, нет волшебства.
Но вот подкрадывается ночь. Пришла, и,
Ткань благодатную покрова
Сорвав, отбрасывает прочь…
А что там обнажается? Что открывается взору? Что ты видишь?
– Ничего не вижу. Ни тебя, ни себя. Страшно. Темнота глаза завязала.
– Хорошо сказала, – похвалила бабушка. – Но ты чувствуешь, слышишь? Обострились другие чувства. Вот и развивай воображение, а не бойся.
Тютчев любил ночь. Она обостряла все его чувства, будоражила воображение, яростно манила, звала и страшила. Ночью
... бездна нам обнажена
С своими страхами и мглами.
И нет преград меж ей и нами –
Ночью мир видится другим, более таинственным, загадочным. Нет преград между испугом и бездной. «Вот отчего нам ночь страшна!». Это борьба человека с самим собой, со своим опасениями, «страхами и мглами».
– И что, он никогда не боялся ходить ночью? – недоверчиво спросила Катя, отстраняясь от любимого уютного запаха.
– Не знаю. Наверное, боялся. Слишком зорким было его ночное зрение, слишком хорошо он видел то, что скрыто дневным, златотканым покровом. Недаром Александр Блок, тоже русский поэт, назвал Тютчева «самой ночной душой русской поэзии». Его поэтическая душа даже обычный сумеречный пейзаж видит торжественным и загадочным.
Однажды пришлось ему ехать в Овстуг вечером. Обычная наша овстугская дорога. Но надо быть Тютчевым, чтобы в том, что встречается на каждом шагу увидеть поэтичное. Качался в дорожной коляске и рождались строки
«Песок сыпучий по колени…
Мы едем – поздно – меркнет день,
И сосен, по дороге, тени
Уже в одну слилися тень.
Черней и чаще бор глубокий –
Какие грустные места!
Ночь хмурая, как зверь стоокий,
Глядит из каждого куста!»
– Ему хоть сосны были видны и какой-то странный зверь стоокий, а я даже себя не вижу! – буркнула недовольно Катя, – идём быстрее. Я домой хочу.
Антонина Васильевна рассмеялась, прижала к себе внучку и прошептала:
– А ведь в сумерках преображается наша душа. В сумраке
«Тени сизые смесились,
Цвет поблёкнул, звук уснул –
Жизнь, движенье разрешились
В сумрак зыбкий, в дальний гул…»
В это время Тютчеву открывался целый потаённый мир.
«Мотылька полёт незримый
Слышен в воздухе ночном…
Час тоски невыразимой!…
Всё во мне, и я во всём...»
Он растёт, расширяется, вбирая в себя темноту, растворяется в этом таинственном мире, становится её повелителем, превращаясь во тьму и заклинает:
«Сумрак тихий, сумрак сонный,
Лейся в глубь моей души,
Тихий, томный, благовонный
Всё залей и утеши».
Он переполнен звуками «м», тьмы и мягкой дремоты, в нём шёпот засыпающих звуков «с-щ-ш», а троекратное «с» первой строки создает ощущение смутного, таинственного шёпота. И следующие четверостишия звучат магически завораживающе. Он уже не боится, он повелевает:
«Чувства – мглой самозабвенья
Переполни через край!..
Дай вкусить уничтоженья,
С миром дремлющим смешай!»
«Слово «смешай» – магическое кольцо всего стихотворения: в начале «тени сизые смесились», а теперь и я, уничтожаясь, смешиваюсь с ними. «Чудесная музыка шепчущих «с» усиливается и осложняется игрою «тёмных» звуков «м» и «т». Недаром символисты назвали его поэтом ночи. Именно в России он стал настоящим поэтом, учителем всех будущих поэтов, основателем литературной школы под названием «символизм». Только люди это не сразу поняли, пройдут ещё долгие, долгие годы.
Через неделю читайте продолжение рассказа.
Эльвира Сапфирова, г. Краснодар